Иосиф Бродский – эссеист. Автобиографические эссе

Сколько мы знаем русскоязычных лауреатов Нобелевской премии в области литературы? Иван Бунин, Михаил Шолохов, Борис Пастернак, Александр Солженицын и Иосиф Бродский. И только один Иосиф Бродский получил Нобелевскую премию за поэзию. Иосиф Бродский был гражданином двух великих держав, одна из которых изгнала его, а другая приютила. Но если разобраться, он был гражданином единственной страны, именуемой – ПОЭЗИЯ.

Мы знаем Бродского как поэта, но он был ещё и эссеист. Бродский начинает активно писать эссе уже в первые годы эмиграции, хотя были у него и более ранние попытки. С 1976 года он обращается к написанию эссе на английском языке. Всего он написал более 170 эссе. Впоследствии Бродский любил повторять, что он ощущает себя русским поэтом и американским эссеистом.

Вся эссеистика Бродского разделяется на две неравные части. Большая – эссе, посвящённые поэтам и поэзии, меньшая – эссе, которые можно назвать автобиографическими. К этим последним относятся эссе "Меньше единицы" (1976 год) о себе, о своём детстве, отрочестве, и эссе "Полторы комнаты" (1985 год), посвящённое памяти родителей.

Лучше всего рассказать о жизни поэта его словами.

«Финансовое положение моей семьи было мрачным, мы существовали преимущественно на жалование матери. Отец, демобилизованный с флота, никак не мог найти себе работу. Конечно, мои родители перебились бы и без моих заработков, они предпочли бы, чтобы я закончил школу, получил образование. Я понимал это, но говорил себе, что должен помогать семье… Что бы ни подвигло меня на это решение, я бесконечно благодарен ему, так как это был мой первый свободный поступок. Правда, после я иногда сожалел о нём, в особенности видя, как успешно продвигаются мои однокашники внутри системы. В сущности, я тоже продвигался, но в противоположном направлении…

Я застал рабочий класс в его истинно пролетарской фазе до того, как в конце 50-х годов он начал омещаниваться. На заводе "Арсенал", став в 15 лет фрезеровщиком, я столкнулся с настоящим пролетариатом. Они жили в коммунальных квартирах по 5-6 человек в комнате, пили по-чёрному, матерились так густо, били своих баб смертным боем, рыдали не таясь, когда умер Сталин. И вдруг превращались в океан голов и лес вытянутых рук на митингах в защиту какого-нибудь Йемена или Египта. Завод был рядом с больницей, а больница рядом с самой знаменитой в России тюрьмой – "Крестами". И вот в этой больнице я стал работать, когда ушёл из "Арсенала", так как задумал стать врачом. "Кресты" же открыли мне свои двери вскоре после того, как я передумал и начал писать стихи…

В летний период много лет я работал коллектором в геофизических партиях. Побывал в геофизических экспедициях и на Севере страны, и в Средней Азии, и на Дальнем Востоке. Я возвращаюсь домой поздней осенью и могу полностью отдаться любимому делу: писать стихи.

В стране, которую мне пришлось покинуть, я прожил 32 года. Меня обвиняли во всём, кроме плохой погоды. При всём при том, в детстве я был полон патриотизма, нормального детского патриотизма с сильным военным душком… Я был истинным сыном своего отца и в 14 лет подал документы в подводное училище. Сдал все экзамены, но из-за 5-го пункта не прошёл, так что моя любовь к флоту осталась безответной. В дальнейшем тюрьмы избавили меня от призыва в армию. Но на мой взгляд тюрьма гораздо лучше армии. По крайней мере, моя психика не была изуродована смирительной рубашкой послушания.

Моё поколение произросло из послевоенного щебня. Бедность и скудость окружали нас, но, не ведая лучшего, мы от неё не страдали. Велосипеды были старые, довоенные, а владелец футбольного мяча почитался буржуем. И если мы делали этический выбор, то исходили не столько из окружающей действительности, сколько из моральных критериев, почерпнутых в художественной литературе. МЫ БЫЛИ НЕНАСЫТНЫМИ ЧИТАТЕЛЯМИ. Книги приобретали над нами абсолютную власть. Диккенс был для многих из нас реальнее наших вождей – Сталина, Молотова, Берии и других. По своей этике это поколение оказалось одним из самых книжных в истории России…

А ещё были фильмы. Ах, какие это были фильмы! Гаснет в зале свет, на экране белыми буквами на чёрном фоне: "Этот фильм взят в качестве трофея после разгрома Советской Армией немецко-фашистских войск под Берлином". Были фильмы о пиратах, о Елизавете 1, о кардинале Ришелье. Ближайший к современности – "Мост Ватерлоо" с Робертом Тейлором и Вивьен Ли. Попадались и настоящие шедевры, например, "Леди Гамильтон" или "Газовый свет" с Ингрид Берман. Но вот появились четыре серии "Тарзана". Мы все немедленно поменяли свои причёски и стали длинноволосыми. Затем последовали брюки дудочкой…»

В 1961 году Иосиф Бродский знакомится с Анной Андреевной Ахматовой. Она становится его другом, наставником, защитником. В июне 1962 г. Бродский пишет стихотворение, посвящённое Ахматовой. Вот несколько строф:

Вы поднимете прекрасное лицо –

Громкий смех, как поминальное словцо,

Звук неясный на нагревшемся мосту –

На мгновенье взбудоражит пустоту.

«Да, так вернёмся к книгам. Я был окружён ими с детства. В полутора комнатах, где я жил с родителями, у меня был свой угол, отгороженный книжными шкафами. Мы жили в доме Мурузи на Литейном проспекте. Этот дом ещё в прошлом веке был построен для наследников Мурузи, военного советника при турецком паше, грека по национальности, оказавшего важные секретные услуги Кутузову и впоследствии посаженного пашой на кол…

Моя мать, Мария Вольперт, 1905 года рождения, 4-летним научила меня читать. Сама она предпочитала классику. И я помню, как, возвращаясь с работы, мать неизменно приносила в сетке с картошкой и капустой библиотечную книгу, обёрнутую в газету, чтобы не испачкалась.

… Нас было трое в наших полутора комнатах: отец, мать и я. Можно сказать, что нам повезло: мы пережили войну, а родители уцелели ещё и в 30-е годы. И учитывая, что мы – евреи, то нам особенно повезло. Кроме того, из-за причудливости анфилады нашей части дома мы занимали площадь в 40 кв. м, и это тоже было везение, если учесть, что в СССР норма на человека была 9 кв. м. В нашей коммунальной квартире, включая нас, было всего 11 человек, а ведь в иных квартирах число жильцов доходило до сотни.

Всю свою сознательную жизнь мать работала, вернее, служила секретарём или бухгалтером. Во время войны она стала переводчиком в лагере для немецких военнопленных, получив звание младшего лейтенанта в войсках МВД. После войны ей предлагали повышение и карьеру в системе этого министерства. Но, не желая вступать в партию, мать отказалась и вернулась к своим сметам и счётам.

Мой отец Бродский Александр, 1903 года рождения, был журналистом, точнее, фотокорреспондентом. У него было два диплома: географа и журналиста. Война началась для него в 1940 году в Финляндии, а закончилась в 1948 году в Китае. Отец носил военную форму ещё два года. В 1950 году отца демобилизовали в соответствии с каким-то указом свыше, запрещающим лицам еврейского происхождения иметь высокое офицерское звание. К тому времени отцу минуло 47 лет, и ему, в сущности, приходилось начинать жизнь заново. Он решил вернуться к журналистике, к своим фоторепортажам. Но устроиться на работу в журнал или газету оказалось совсем не просто: пятидесятые годы для евреев были тяжёлым временем. Борьба с безродными космополитами была в самом разгаре. За ней последовало дело врачей…

Вообще мои родители никогда не жаловались и не любили прислушиваться к себе. Они всё принимали как данность: систему, собственное бессилие, нищету и меня, своего непутёвого сына. Но они преподнесли мне пример, как жить, держа спину прямо, не пряча глаза, оставаясь самим собой в любых обстоятельствах. Слёзы нечасто случались в нашей семье.

"Прибереги свои слёзы на более серьёзный случай," – говорила мне часто мать, когда я был маленький. И боюсь, что я преуспел в этом больше, чем она мне желала.

… Год назад сосед нашёл моего отца, сидящим на стуле перед телевизором, мёртвым. Отец пережил свою жену на 13 месяцев. Из 78 лет её жизни и 80 его я провёл с ними всего 32 года. И я не знаю, как они жили без меня последние 12 лет…

И я никогда не увижу отворяющуюся дверь и мою мать, вплывающую в наши полторы комнаты с огромной кастрюлей или сковородкой. Отец читает газету, я уткнулся в книгу. Отец вскакивает помочь. "Опять ты читаешь своего Дос Пассоса? – Это мать. – А кто будет читать Тургенева?" "Что ты хочешь от него... – это отец, – бездельник, он бездельник и есть".

И я никогда не увижу, как мои родители скитались по многочисленным государственным канцеляриям и министерствам в надежде добиться разрешения вдвоём или хотя бы одному из них выбраться за границу, чтобы перед смертью повидать своего единственного сына. И неизменно 12 лет кряду слышали ответ: государство считает такую поездку нецелесообразной.»

Известно, что незадолго до смерти Бродский обратился к друзьям с просьбой не участвовать в составлении его биографии. Однако интерес к творчеству поэта и к его личности столь высок, что друзья поэта сочли возможным для облегчения задачи будущим поколениям и во избежание путаницы с датами внести ясность и уточнить хронологическую последовательность жизни и творчества Иосифа Бродского. Из этих записей мы узнаём, когда же Бродский обратил на себя внимание властей.

В ноябре 1958 года на заседании философского факультета ЛГУ на обсуждении доклада Я. Гордона о поэзии 20-х годов (Сельвинский, Луговской, Тихонов) Бродский процитировал книгу Льва Троцкого «Литература и революция», что привело к скандалу с руководителями семинара. Вероятно, с этого вечера Бродский обратил на себя внимание органов госбезопасности. В 1959 году – первое крупное публичное выступление Бродского на турнире поэтов в Ленинградском ДК им. Горького. Скандал вокруг стихотворения «Еврейское кладбище под Ленинградом».

В 1960 году – первый вызов в КГБ и первое задержание. В 1962 году – арест по делу Шахматова. Перед этим у Бродского был проведен многочасовый обыск, унизительный допрос, после которого он был посажен в одиночную камеру следственного изолятора КГБ (Осенью 1960 года поэт познакомился с неким Шахматовым, тот был старше его на 13 лет, имел ранее судимость. Они поехали вдвоём в Самарканд, имея намерение бежать в Афганистан. План не был осуществлён из-за отказа Бродского применить насилие над пилотом). Но и после того, как его выпустили, за ним продолжали непрерывно следить. Шпики ходили за ним по пятам, нагло, в открытую, и это его нервировало, раздражало.

В январе 1962 года Иосиф Бродский знакомится с Мариной Басмановой, ставшей адресатом многих его стихотворений. Ссорились, мирились, в конце концов расстались окончательно. Не сложилось.

В 1963 г. Анна Ахматова знакомит поэта с Лидией Чуковской, которая стала его верным другом, защитником, большим поклонником его поэзии. Осенью же 1963 года как раз после убийства Джона Кеннеди в «Вечернем Ленинграде» появился фельетон «Окололитературный трутень», написанный некими проходимцами Лернером и Берманом. С этого момента начинается новый виток травли поэта. По городу распространяются пошлые, гнусные стихи, приписываемые Иосифу Бродскому. 13 декабря руководство Ленинградской писательской организации во главе с Александром Прокофьевым отмежёвывается от поэта и фактически санкционирует его преследование.

Бродского обвиняют в тунеядстве. Ему грозит высылка с Ленинграда. Задёрганный, больной (у него врождённый порок сердца) Бродский едет в Москву и по совету друзей ложится в психиатрическую больницу, надеясь получить справку о психической неустойчивости, с помощью которой может избежать преследования. Безрезультатно. Январь 1964 года – возвращение в Ленинград, а 13 февраля – новый арест и помещение в КПЗ (камеру предварительного заключения) 18-го отделения милиции.

Отец, Александр Бродский, пишет многочисленные просьбы, жалобы, заявления, которые нельзя читать без боли. «Моего сына обвиняют в тунеядстве, но ведь это ложь. Да, в 15 лет он оставил школу, начал работать на заводе. Но он не искал лёгкой жизни, не гнался за длинным рублём. Он выбирал себе рабочие профессии, работал фрезеровщиком, санитаром. В летний период он много лет работал в геофизических экспедициях с тем, чтобы зимой иметь возможность заниматься любимым делом – поэзией. К 1962 г. сын окончательно убедился, что его жизненным призванием является поэзия и поэтические переводы. Он имел договоры с несколькими издательствами по переводам. Но после статьи "Окололитературный трутень" и после визитов Лернера к редакторам все издательства поспешили расторгнуть договоры с моим сыном. Суд не установил фактов ведения сыном паразитического образа жизни и осуждение молодого поэта и переводчика как тунеядца – несправедливо и незаконно.»

18 февраля – первый суд, по решению которого Бродский был направлен на психиатрическую экспертизу и был помещён в буйное отделение психиатрической больницы. Заключение экспертизы: «Трудоспособен. Могут быть применены меры административного воздействия».

13 марта – второй суд. И вот здесь я хочу остановиться и рассказать о подвиге человека, сыгравшего решающую роль в судьбе молодого поэта. Фрида Вигдорова – писатель, журналист, корреспондент. Фрида вела записи двух судебных заседаний. Перед вторым судом Фрида была нездорова. Но, узнав о предстоящем суде над Бродским, она едет в Ленинград вопреки воле родных. Газеты «Известия» и «Литературная газета» отказывают Вигдоровой в корреспондентской командировке…

Суд начался в 17 часов и закончился в 1 час 30 ночи. В зал суда были заботливо свезены две бригады строительных рабочих, которым успели внушить, что в их полунищенской жизни при таком тяжком труде виноваты вот такие молодчики-тунеядцы, да к тому же ещё и евреи. Интеллигенты, друзья Бродского, тоже присутствовали в зале, но их было меньшинство. И среди них – Фрида, её маленькая школьная тетрадка и мужественное перо.

Главные герои этого спектакля: судья Савельева – с одной стороны, Иосиф Бродский – с другой. Бродскому на этом суде выпала почетная роль представлять русскую поэзию. И надо отдать дань справедливости: он, человек с больным сердцем, с больными нервами, только что перенёсший тюрьму и психиатрическую больницу, провёл свою роль безукоризненно с большим чувством собственного достоинства.

Судья: Отвечайте, подсудимый, почему Вы не работали?
Бродский: Я работал. Я писал стихи.
Судья: А кто это признал, что Вы поэт? Кто причислил Вас к поэтам?
Бродский: Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?
Судья: А Вы учились этому? Вы пытались кончить вуз, где готовят… где учат…
Бродский: Я не думал, что это дается образованием.
Судья: А чем же?
Бродский: Я думаю, это… (растерянно)… от Бога…

Суд приговорил Иосифа Бродского к пяти годам принудительных работ на Севере страны, и он был сослан в деревню Норенскую Архангельской области.

Фрида Вигдорова привела в порядок свои записи, и её друзья передали их за границу. В защиту Бродского выступала группа литераторов во главе с Корнеем Ивановичем Чуковским, Самуилом Яковлевичем Маршаком. За его освобождение боролись Анна Ахматова и Дмитрий Шостакович. Записи судебных заседаний, сделанные Ф. Вигдоровой, были опубликованы на Западе, и вмешательство видных деятелей европейской культуры сыграло решающую роль в освобождении Иосифа Бродского (Жан-Поль Сартр написал письмо руководству страны). Через 18 месяцев Бродский был досрочно освобождён. Анна Ахматова как-то остроумно заметила: «Какую биографию делают нашему рыжему!». Эти вынужденные месяцы в Норенской Бродский вспоминает с благодарностью: там «открылись ему какие-то основы жизни», ему легко дышалось и по-пушкински вдохновенно писалось.

В сентябре 1965 г. Иосиф Бродский возвратился в Ленинград, а в октябре этого же года по рекомендации К. И. Чуковского он был принят в группу переводчиков при Ленинградском отделении Союза писателей СССР, что позволило ему избежать в дальнейшем обвинений в тунеядстве.

Осенью 1970 года в Нью-Йорке вышла книга И. Бродского «Остановка в пустыне». В 1971 году Бродский был избран членом Баварской Академии искусств. 10 мая 1972 года – вызов в ОВИР с ультимативным предложением эмигрировать в Израиль. 4 июня – вылет в Вену. В Вене Бродского встречает глава издательства «Ардис» Карл Проффер и предлагает ему работу в Мичиганском университете на кафедре русской словесности и поэзии…

Бродский собирался приехать в Россию, точнее – в Питер. В 1995 году поездка была точно запланирована, но внезапно его здоровье резко ухудшилось. Не получилось. Но он вернулся в свой город своими выставками…

А о любви Бродского к родному городу – Санкт-Петербургу – свидетельствует его поэзия. Например, «Стансы городу», одно из самых щемящих, самых пронзительных стихотворений, написанных о Питере:

Да не будет дано умереть мне вдали от тебя

В голубиных горах, одинокому мальчику вторя.

Да не будет дано и тебе, облака торопя,

В темноте увидать мои слёзы и жалкое горе.

Всё умолкнет вокруг, только чёрный буксир закричит

Посредине реки, исступлённо борясь с темнотою,

И летящая ночь эту бедную жизнь обручит

С красотою твоей и с посмертной моей красотою.

Людмила Горваль (Дортмунд)

Читайте также:

1. Время читать. М. Кельмович «Иосиф Бродский и его семья».Журнал «Партнёр», № 1 / 2020. Автор Н. Ухова
2. Бродский тунеядец и гражданин мира. Журнал «Партнёр», № 7 / 2015. Автор Н. Ухова
3. 3.      Иосиф Бродский. Гений и государство. Журнал «Партнёр», № 5 / 2015. Автор В. Воскобойников
4. Иосиф Бродский: отсюда – в вечность. Журнал «Партнёр», № 2 / 2008. Автор Г. Ионкис