Иосиф Бродский о поэзии и поэтах

Мы привыкли к образу Бродского-поэта, Бродского-изгнанника, Бродского-лауреата. Но есть ещё один Бродский – читатель с абсолютным слухом. Его эссе о поэтах – не школьный разбор и не литературная «экспертиза». Скорее, это серия очень личных писем: Ахматовой, Мандельштаму, Одену, Фросту, Рильке… Писем, где важнее не «что хотел сказать поэт», а почему поэзия вообще имеет право на существование – в XX веке и после него. И тут интрига: Бродский пишет о других поэтах так, что незаметно рассказывает о себе. Иногда – даже больше, чем в автобиографических текстах.

Поэзия как частная территория

В нобелевской лекции Бродский пишет «Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее.

Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки – посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, – и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихотворение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом».

В эссе Бродского постоянно чувствуется одна мысль (он повторяет её разными словами, но смысл одинаков): поэзия – это не жанр, а частная территория, которую нельзя национализировать. Ни государству. Ни идеологии. Ни моде дня.

Потому Бродский так цепляется за язык – как за последнюю границу, которую нельзя пересечь без последствий. Если ты сдаёшь язык, сдаёшь всё остальное: память, чувство меры, способность отличать правду от красиво упакованной лжи. И поэт здесь – не «инженер душ», а наоборот: человек, который отказывается быть инженером. Он не строит толпу. Он спасает единицу.

Отсюда и его странная, почти физическая неприязнь к литературным лозунгам и «правильным» интонациям.

Имена, без которых его не было бы

В той же Нобелевской лекции Бродский делает для себя редкий жест — вслух произносит список людей, без которых он был бы «гораздо меньше» и как человек, и как писатель. Он называет Осипа Мандельштама, Марину Цветаеву, Роберта Фроста, Анну Ахматову и Уистена Одена. Это не просто жест благодарности. Это карта внутренней биографии: вот откуда у него взялась интонация, требовательность и привычка отвечать перед языком, а не перед трибуной. Его учителя (источники света – лампы, звёзды) освещают раннюю и самую уязвимую пору становления.

Анна Ахматова: мера достоинства

Когда Бродский пишет об Анне Ахматовой, получается не портрет и не панегирик – получается сцена, почти кино. Ахматова у него – не «статуя скорби», а человек, который выжил в эпохе, где выживание почти всегда требовало компромисса, и всё же сохранил внутренний голос.

Он слышит в её стихах не только горе, но и то, что страшнее горя – привычка к страху, втянутость в катастрофу. И именно тогда поэзия перестаёт быть «про чувства» и становится способом держать мир в равновесии: не дать ему окончательно съехать в безумие.

В этих страницах чувствуется и личное: это взгляд ученика на наставника — с благодарностью и скрытой ревностью, потому что такая планка обязывает.

Осип Мандельштам: точность вместо легенды

О Мандельштаме Бродский говорит особенно жёстко – и особенно нежно. Он будто отказывается принимать утешительную легенду о том, что страдание автоматически делает текст великим. Нет. Страдание может уничтожить, может озлобить, может сломать. Великим делает другое: точность, внутренняя необходимость, слух и редкая готовность не «подстраиваться».

Мандельштам для Бродского – не герой плаката, не мученик для торжественной речи, а поэт, для которого язык был важнее безопасности. В этом – главный нерв: Бродский не романтизирует трагедию, но показывает цену, которую иногда платят за право говорить своим голосом.

Марина Цветаева: «взять нотой выше»

Цветаева для Бродского — не просто любимый поэт, а школа предельности. Он как-то сказал в разговоре с Лидией Чуковской: «Она одна всё поняла сразу, Маяковский поверил в революцию, пошёл напрямик и пришёл к обрыву, Ахматова и Мандельштам думали, что всё-таки можно как-то отгородиться и построить свой внутренний мир. А Цветаева поняла всё сразу, она – «голос правды небесной против правды земной», и ею, только ею надо мерить себя и свою правду».

Марина Цветаева говорила: «Поэт – это, прежде всего, состояние души». Состояние души поэта Бродского полнее всего можно выразить его любимой фразой, его девизом: «Взять нотой выше». Мы готовы восхищаться порывом человеческой души вверх. Но мы часто забываем, какое это опасное дело: взять нотой выше – это не дать себе застыть на довольстве собой ни на одну секунду. Да, это единственный способ подняться очень высоко. Но там, в вышине, вдруг обнаруживаешь, что нет хода назад, вниз, и ты оказываешься в одиночестве. Это и описано подробно в его стихотворении «Осенний крик ястреба», про которое Солженицын справедливо замечает, что это самый яркий его, Бродского, автопортрет.

Не случайно Бродский посвятил Цветаевой отдельный доклад и эссе «Примечание к комментарию» (прочитано в 1992 году на конференции к столетию поэта в Массачусетсе).

Уистен Оден: ум, который не становится сухим

Бродский пишет о нём с редкой теплотой, и даже с благодарностью, которую обычно не демонстрируют публично. Оден для него – образец того, как мысль может быть строгой и при этом человеческой; как стих может быть умным, не становясь сухим; как мораль может быть в тексте, но не в виде морализаторства.

Через Одена Бродский объясняет самое важное для любого эмигранта: можно ли остаться собой, когда меняется страна, круг, «акустика мира». Поэзия в этом смысле — переносимая родина: она живёт там, где живёт слух.

Фрост, Рильке и сила «тихой» поэзии

Поздний Бродский всё чаще выбирает не громких трибунов, а тех, кто работает почти шёпотом: Роберт Фрост, Томас Харди, Рильке. Он знает: большие ответы чаще всего звучат негромко. Его интересует, как поэзия выдерживает такие вещи, от которых ломается повседневная речь: утрату, старение, одиночество, бессилие.

У него нет сладкой формулы «поэзия лечит». Но есть более честное: поэзия не даёт окончательно обмануться, не позволяет назвать пустоту смыслом – или смысл пустотой.

Сергей Довлатов: лёгкость как точность

О Довлатове Бродский написал в 1991 году текст редкого для себя жанра: не литературоведческую «разборку», а человеческое прощание – эссе «О Сереже Довлатове».

Поэт пишет: «За год, прошедший со дня его смерти, можно, казалось бы, привыкнуть. Не получается. Писатели, особенно замечательные, в конце концов не умирают. Постольку, поскольку книга существует, писатель для читателя всегда присутствует. В момент чтения читатель становится тем, что он читает. Читать Серёжу легко. Я позволю себе его так называть, так как знаю его с 1959 г. С первого дня знакомства мы были на «Вы», хотя он моложе меня всего на год с небольшим. Так продолжалось и в Нью-Йорке, теперь уже ничего нельзя изменить. (Когда в 1978 г. Довлатов прилетел в США, он тут же позвонил Бродскому: «Иосиф, привет, как ты тут?», услышал удивлённый ответ: «Я не помню, чтобы мы с Вами перешли на «ты». Довлатов не обиделся, он знал, что Бродский даже со своими друзьями Евгением Рейном, Анатолием Найманом тоже на «вы», так ему легче было держать дистанцию. «Я перед ним так преклоняюсь, что могу даже на «их» - Л.Г.). Да, так вот Серёжу читать легко. Он как бы не требует к себе внимания, не навязывает себя читателю. Его успех у читателя естественный и, думается, непреходящ…

Тем, кто знал Серёжу только как писателя, сделать это будет легче, чем нам, знавшим его и как писателя, и как человека, ибо мы потеряли обоих. Но если нам всё же это удастся, то и помнить мы его будем дольше, как того, кто больше дал жизни, чем взял у неё».

Евгений Евтушенко: конфликт двух представлений о поэзии

Нельзя обойти и сложную тему отношений Бродского и Евгения Евтушенко. Известны резкие высказывания Бродского о Евтушенко. Худшее из них – в интервью в Вене (июнь 1972-го): «Он, конечно, поэт очень плохой. И человек он ещё худший». Позже этот конфликт проявился уже на Западе – в истории с выходом Бродского из Американской академии и Института искусств и литературы, когда туда приняли Евтушенко как почётного члена.

Но парадокс в том, что начиналось всё с поддержки молодого поэта со стороны «шестидесятников», и Евтушенко в ней участвовал. Дальше пути разошлись: для Бродского Евтушенко стал символ поэзии как общественной функции и публичной роли – того, что Бродский не принимал принципиально. Поэзия, по его убеждению, – частный суверенитет, не нуждающийся в трибуне.

Справедливости ради надо заметить, что в том же интервью он говорит, почему Евтушенко кажется ему интереснее других «шестидесятников». Евтушенко, говорит он, «человек откровенный… не корчит из себя Artist, не играет в «великого художника», а добивается своего понятными всем средствами». И дальше – «у него есть стихи, которые… можно даже запоминать… Мне не нравится… основной… дух… Но вообще стихи есть хорошие». Это не примирение – скорее, привычка не врать самому себе.

Вместо эпилога

Бродский в своих эссе повторяет одну мысль: мир всегда будет пытаться заглушить человека – лозунгами, информационным шумом, скоростью, страхом. И поэзия нужна не для того, чтобы перекричать этот шум. А для того, чтобы сохранить точность – ту самую, с которой человек ещё может назвать вещи своими именами.

Его главный враг – не конкретный режим и не конкретная эпоха, а обесценивание языка. А это проблема, увы, универсальная.

Он пишет о поэтах как о последней линии обороны. И чем дальше читаешь, тем яснее: эти эссе – не только о них. Они о нас: о том, что, когда исчезают привычные опоры, остаётся язык. И тот, кто умеет им пользоваться честно, оказывается сильнее времени.

Людмила Горваль

Читайте также:

1. Иосиф Бродский – эссеист. Журнал «Партнёр», № 12 / 2025. Автор Л. Горваль
2. Иосиф Бродский. Гений и государство. Журнал «Партнёр», № 5 / 2015. Автор В. Воскобойников

2. Время читать. М. Кельмович «Иосиф Бродский и его семья».Журнал «Партнёр», № 1 / 2020. Автор Н. Ухова
3. Бродский тунеядец и гражданин мира. Журнал «Партнёр», № 7 / 2015. Автор Н. Ухова

5. Иосиф Бродский: отсюда – в вечность. Журнал «Партнёр», № 2 / 2008. Автор Г. Ионкис